Может ли обвиняемый, категорически отрицая свою вину, собственными показаниями помочь следствию расширить обвинение и получить более тяжкое наказание? В споре с коллегой возникло предложение проверить это математически, сравнив сроки наказания у признавших и не признавших вину. Но признание вины и подробные показания совсем не одно и то же. Решил посмотреть, что об этом пишут криминалисты. Оказалось, способы получения от допрашиваемого ранее неизвестных сведений, позволяющих выявлять новые эпизоды и доказательства, давно описаны в научных работах. Попробуем поверить алгеброй гармонию и разобраться, чем первые показания могут помочь следователю, навредить обвиняемому и почему тысяча приговоров не всегда даст ответ на нужный вопрос.

Верховный Суд утвердил Концепцию внедрения искусственного интеллекта в судопроизводство. ИИ предполагается использовать для анализа материалов дела и доказательств, выявления противоречий, поиска судебной практики и подготовки проектов судебных актов. Я давно использую ИИ в адвокатской работе и совсем не против такого помощника у судьи. Но возникает процессуальный вопрос: как сторона сможет проверить его работу? Что именно получил ИИ из материалов дела? Увидел ли ходатайство защиты? Что услышал во время допроса? Какой запрос ему задал судья? Были ли другие запросы и другие ответы? И что делать, если ИИ ошибся, а его вывод повлиял на внутреннее убеждение суда? Пока это только Концепция. И именно поэтому такие вопросы лучше задавать сейчас, а не после первого приговора, в котором придётся выяснять, что именно насоветовал судье его электронный помощник.

Заказ лекарства за границей ещё не означает, что уголовно-правовая оценка сводится к простой формуле: «вещество в списке — значит контрабанда». И рецепт врача тоже не всегда решает проблему автоматически. На примере прегабалина разберу, что именно должен доказывать обвинитель по ст. 226.1 УК РФ, какое значение имеют медицинские документы, умысел и способ ввоза, и почему первая реакция на встречу с сотрудниками таможни не должна начинаться с подробного чистосердечного признания.

Верховный суд не штрафовал представителя за использование ИИ и даже не устанавливал, что спорный текст был создан нейросетью. Он обнаружил ссылку на несуществующий пункт постановления Пленума и направил в суд первой инстанции вопрос о возможном штрафе. Почему же это дело стало примером «проигрыша из-за ИИ»? Сопоставляю публикацию коллеги с судебным актом и наиболее характерными мнениями участников обсуждения. От простой проверки реквизитов перехожу к более сложным рискам: неверному пониманию действующей нормы, подмене факта предположением, ошибочному переходу от доказательства к выводу и влиянию текста на процессуальную тактику. Главный вопрос не в том, может ли ИИ подготовить юридически убедительный текст. Правовую позицию формирует опытный адвокат, а ИИ остаётся подчинённым ему инструментом.

18 августа я опубликовал на Праворубе статью о том, как в ходе допроса несколько нейтральных формулировок постепенно могут превратиться в совсем другой смысл. Через пять дней на другой площадке у другого адвоката появились сразу несколько материалов на очень близкую тему. Когда я сравнил не только тексты, но и даты, примеры и собственные более ранние комментарии, некоторые совпадения оказались весьма любопытными. Вопрос интереснее: что происходит с профессиональным авторским контентом после публикации, кто заинтересован в сохранении его ценности и что в такой ситуации может сделать не только сам автор, но и площадка, на которой текст появился впервые? А заодно — почему вместо претензии другой площадке иногда разумнее предложить ей сотрудничество. Продолжение публикации «Приглашаем стать автором» получилось неожиданно практическим.

Чтобы изменить смысл показаний, следователю совсем не обязательно записывать в протокол то, чего человек никогда не говорил. Иногда достаточно несколько раз подряд немного иначе сформулировать сказанное, добавить в вопрос новую предпосылку, получить ответ уже на неё — и через несколько шагов допрашиваемый начинает оправдываться по поводу утверждения, автором которого вообще не является. Обычно показать этот механизм «вживую» почти невозможно: после допроса у нас остаётся протокол, то есть уже конечный результат разговора. Но иногда подходящий материал возникает совершенно неожиданно. Например, в публичной письменной дискуссии двух адвокатов, один из которых много лет работал следователем. И если такая дискуссия добровольно продолжается, мешать ей раньше времени иногда просто непрофессионально.

Поводом для этой публикации стала статья уважаемого коллеги Ильи Николаевича Семухина «Три года мы себя успокаивали: ИИ не заменит юриста». ИИ уже научился писать процессуальные документы, а судей, говорят, учат распознавать его по длинному тире. Почему типографический знак внезапно превратился в улику, чем опасны такие «методики» и заменит ли нейросеть юриста — в новой публикации.

Почему следователю нередко безопаснее предъявить дополнительный эпизод, чем оставить выявленные обстоятельства без оценки? Разбираю, как интересы оперативников, ведомственная статистика, контроль руководства и прокурорская проверка подталкивают уголовное дело к постоянному расширению.

«Признайтесь, и всё закончится быстрее» — одна из самых распространённых фраз, которую слышит человек, оказавшийся под уголовным преследованием. Но всегда ли признание сокращает дело? В сложных уголовных делах оно может стать не финальной точкой, а новым этапом расследования: открыть дополнительные эпизоды, изменить положение других участников и помочь следствию связать разрозненные доказательства в единую обвинительную конструкцию. О том, почему вопрос «признаваться или не признавать?» гораздо сложнее, чем кажется.

Начиналось как одно уголовное дело, а через год превращается в многоэпизодную конструкцию с несколькими статьями УК РФ. Почему так происходит? Только ли потому, что следствие обнаруживает новые обстоятельства? Или сама система уголовного преследования создаёт стимул расширять обвинение, добавляя эпизоды и квалифицирующие признаки? О механизмах «разрастания» уголовного дела, рисках максимальной квалификации и передаче ответственности суду.