Как я из радиоинженера превратился в адвоката, или Кратчайшее расстояние по Лобачевскому

В одном из профессиональных обсуждений (речь шла о сроках давности и «лайфхаке» следствия) я, по обыкновению, не удержался от аналогий. Написал коллеге примерно следующее:

«Уважаемый Сергей Валерьевич, это ж «полуоконченный» состав! Кот Шрёдингера в правосудии — состояние, при котором преступление для следствия одновременно и есть, и его нет, — классическая «процессуальная квантовая суперпозиция». Для одного потерпевшего состав «распался», для другого — ещё не собрался. Только в УПК такое возможно. И в квантовой механике.

Причём, как в квантовой физике, исход эксперимента зависит от наблюдателя. Пока потерпевший не «осознал обман» — преступление пребывает в суперпозиции: оно и окончено (деньги-то уже ушли), и не окончено (потерпевший ещё верит). Как только судья задаёт вопрос — волновая функция коллапсирует. И тут главное, чтобы «наблюдатель» был нужным: допроси вовремя — получишь покушение, опоздаешь — сроки давности истекли. Иногда сроки давности текут в обе стороны одновременно, как на горизонте событий чёрной дыры — радиус Шварцшильда. Настоящая процессуальная квантовая хромодинамика — динамика сроков, хромающих на обе ноги».

А потом, видя его лёгкое недоумение, добавил : «Как радиоинженер по первой девичьей специальности, я квантовую механику изучал».

На что коллега, человек дотошный, задал закономерный вопрос:

Коллега спрашивает: «Как Вы так далеко от первой специальности оказались?». Начал я отвечать, и и тут что то пошло не так... Нахлынуло воспоминаниями, историями, смешными и не очень, дворниками, газорезкой, секретными компьютерами и бутылками мартини в институтском архиве. Я начал писать, а потом понял: ответ получается длиннее, чем вся наша предыдущая дискуссия о сроках давности. Поэтому «Папы этого ответ помещаю в книжке» в смысле — в блоге.... 

Посмотрите на мой профиль на Праворубе — разве это «далеко»? Это прямая траектория, просто в геометрии Лобачевского. Там параллельные сходятся, а кратчайшее расстояние между двумя точками — это кривая, которая уходит в бесконечность и возвращается с другой стороны.

Мы как-то встретились с институтской группой через 20 лет после выпуска — и выяснилось, что никто не работал по специальности. Ни один человек! Время было такое: радиоинженеры стране, рвущейся в капитализм, были не нужны. Кто-то ушёл в уголовный розыск, кто-то — в УФСИН (тогда это были Внутренние войска), кто-то — в коммерцию, один стал финансовым директором в колледже, а один мой одногруппник — пилотом в Аэрофлоте, уже КВС.

Ну а я вот ушёл на военную службу.

Как титан превратился в компьютеры, а компьютеры — в секрет

Когда я учился, руководство института нагрузило «КамАЗ» цветным металлом — в основном титаном, которого в авиационных институтах чуть больше, чем много, и отправило в Польшу. Обратно привезли «КамАЗ» с компьютерами. И раздали по факультативам.

Правда, КГБ тут же все компьютеры изъял и запер в кабинете военной кафедры, опечатав строгими печатями. Но печати как-то сорвались сами по себе, и компьютеры опять растащили по кафедрам, где пытливые студенты тыкали в них пальцами.

И вот и тут я тоже потыкал и как то в этом чуть чуть понимал. А в это время офицеров не готовили к импортной вычислительной технике, всем этим «Айбиэм Писи». Им было непонятно, как стреляет винчестер, кто такой погонщик мыши, а BIOS упорно называли БИУС — боевая информационно-управляющая система, путая иногда с Омнибусом. А им наука шлет и документы и приборы, требует ответы и согласования. 

Как известно, проблемы можно решить правильно, неправильно и так, как их решают военные. Ну и нашли меня эти офицеры и начали задавать вопросы: «что такое сканер, и чем мышь отличается от mouse». Раз задали, два, а потом они подумали — есть же готовый человек, который что то в этом понимает, так пусть он этим и занимается.

Два года, квартира и красивая форма

Тогда я получал в три раза больше, чем на службе, но на службе обещали: «Два года — и родина даст квартиру». И до моего прихода так и было. Плюс романтика, красивая форма (с прилагающимся вниманием девушек) и продовольственный паёк.

Я таки купился и подписал контракт. Но сразу как я пришёл, так квартиры и кончились. Военные тогда тоже перестали быть нужны родине.

Сначала я паял, писал программы и пялился в осциллографы, но быстро понял: важнее не это, а уставная стрижка моего мичмана.

Психфизиология, секретные компьютеры и похоронная команда

 А начинать серьезные разработки на неапробированной «трофейной» технике нельзя и ставить их на боевые корабли было рано. Поэтому начали с легких психологических игр. 
Поэтому я стал начальником психофизиологической лаборатории (ПФЛ) цикла обитаемости — там мы изучали теорию группового обучения, стрессоустойчивость и профпригодность, на иностранных компьютерах синостранными психологическими тестами. Кстати, первые опыты с Полиграф Полиграфычем у военных тут же и были. Медика начальником не поставишь — они все в медсанчасти, все лечат, а боевой офицер из теории группового обучения знает только обучение строевой, а профпригодны у него все, кого пришлют. А что такое стресс, он не понимает в принципе. Почитайте книги Александра Покровского «Расстрелять» — вот вам и депрессия, и обесценивание. 
Но я там как-то увлекся психологией, собственно, откуда и растут мои публикации вот это и это.

Психофизиологическое интермеццо, или Как я разлюбил психологию

В моей лаборатории как раз начинала возрождаться отечественная психологическая наука. Не то чтобы её совсем не было раньше — она была, но как бы в тени. Вся советская психология и педагогика росли из учения Льва Семёновича Выготского, которого на Западе, к слову, считали шарлатаном. А если на Западе кого-то считают шарлатаном, то у нас он автоматически гений, тем более, есть ссылки на съезд партии и цитаты Ленина. Такая уж традиция.

До первых годов советской власти наша психология ещё подавала надежды, но её быстро признали лженаукой — вместе с кибернетикой. Кибернетику потом реабилитировали, а психологию — не очень. Осталась сильно урезанная, но зато очень политизированная версия Выготского.

С тех пор любой судебно-медицинский психолог в нашей стране знает: сначала надо догадаться, каким будет приговор, а уже потом — как его подтвердить своим заключением. Потому что истина в суде, как известно, не рождается в споре, а спускается сверху в виде проекта приговора, к которому эксперту предлагают приложить научную базу.

В моей лаборатории, разумеется, была не вся российская психология, а почти вся военная. И много врачей из Военно-медицинской академии, которые собирали у нас материал для своих диссертаций. На моих глазах через эти тесты прошло много людей. В основном — военные подводники. Люди, которые по доброй воле спускаются под воду в железной трубе и остаются там месяцами. Психика у них, сами понимаете, особая. Стальные люди. Кстати, мой бывший коллега погиб на АС-13. Мы предлагали им всё: от примитивного теппинг-теста (стучи пальцем, пока не устанешь) до совершенно сомнительных методик, включая все проективные. Например, помню метод, основанный на измерении кожных реакций в точках акупунктуры. Что-то типа электроэнцефалограммы, только контакты ставят не на голову, а куда подальше. Научное название забыл, но выглядело как пыточный аппарат из фильма про средневековье.

Все наши учёные стремились все иностранные методы улучшить или адаптировать. Военные ученые — не исключение.  Результат был закономерный: методика переставала работать. Но зато она становилась «нашей, отечественной, аналоговнетной». Возникала классическая ситуация с крокодилом: если мерить от хвоста до морды — три метра, а от морды до хвоста — четыре. И каждый доказывал своё, потому что крокодил-то наш, как хотим, так и мерим.

С одной стороны, такой опыт дал мне возможность как-то оценивать людей по их основным психологическим чертам. С другой — сильно разочаровал в валидности и достоверности этих методов, особенно для взрослых. Вывод, который я сделал: психологический тест может предсказать поведение человека в двух случаях — если тест очень простой (например, «тебя сейчас ударят током?») или если человек очень наивный.

Однако в судах оценки судебно-медицинских психологов часто кладутся в основу приговоров. Не всегда — если выводы эксперта не противоречат основным доказательствам. А если противоречат — тогда их смело игнорируют. То есть психологи важны ровно до тех пор, пока их мнение совпадает с мнением следователя и судьи. Как только не совпадает — мнение эксперта игнорируем.  Знакомая логика, правда?

Так что мой опыт в психофизиологической лаборатории научил меня одному: люди — сложные. А тесты, которые должны их упростить, обычно упрощают только отчетность. Но не самого человека. И уж точно не помогают установить истину в суде — если только эта истина не была известна заранее.

ПДИТР, категорирование и другие радости жизни начальника комплекса ЭВМ

Потом я стал начальником комплекса ЭВМ. Там уже гостайна на чужой технике: вот где настоящая квантовая запутанность — ничего не понятно, но очень секретно. Руководящие документы на иностранную технику не ложатся. И если вдруг пропали секретные файлы, то не валяются ли они на полу? «Не валяются? А вы искали? Пойдём вместе поищем», — сказал мне секретчик.

Учёные успешно пихали военным свои разработки. Приезжали группы учёных, показывали, убеждали, что если к компьютеру установить мышку, то боеготовность наша возрастёт неимоверно. Стоило это неимоверно дорого. Но наших адмиралов это впечатляло. Особенно те программисты — немытые, небритые, с длинными волосами, одетые как бомжи, путанно поясняющие работу своих систем непонятными словами, одновременно что-то набирающие на клавиатурах нерусские команды, разговаривая со мной на птичьем языке. Военные попытались наладить контакт с ними стандартным способом — путём совместного распития. Если пьянку возглавляет начальник, то это уже мероприятие. Программисты от разведённого спирта изъяснялись ещё непонятнее, а некоторые пытались драться или падали. Стакан, короче, совсем не держат, решили военные, устав их разнимать и выносить из расположения. Я, конечно, пытался что-то пояснить адмиралам более доступно, но сломался на вопросе: «Раз наши учёные такие умные, что ж все команды они набирают на иностранном языке? Почему не переведут на русский?» — и брякнул: «Чтобы дураки не могли делать умный вид, тащ адмирал». С этими учёными я потом хлебнул горя — на все мероприятия они опаздывали ровно на два дня, порученные передать пакеты они немедленно теряли, а полученные секретные документы забывали прямо в момент расписывания за них.

Ну и как молодой офицер я был ответственным за приборку в фойе части, начальником похоронной команды, старшим автомашины и, разумеется, ответственным за ПДИТР и категорирование. А лейтенантом я был там единственным: капразов было человек 40, а меньше чем каптри — только двое: я и освобождённый «комсомолец» — сильно пьющий капитан-лейтенант, который назывался помощник командира по правовой работе. Как юрист он был великолепен — все иски к войсковой части были им с треском проиграны.

Как я стал старшим автомашины (и ничего не понял)

Приехал инспектор из ВАИ, вызвал офицеров помладше, включая каптри, сказал взять листок бумаги, ручку и вверху слева написать звание и фамилию. И продиктовал вопросы из ПДД с тремя вариантами ответов. Я начал отвечать внимательно, слушая вопросы, но меня подтолкнул локтем приятель: «Ты что, хочешь стать старшим автомашины?» — и мы с ним начали ставить неправильные ответы. Инспектор собрал листочки, и, даже не заглянув в них, назвал тех, кто сдал зачет. Разумеется, среди них был я. И стал старшим автомашины и начальником коллоны. 

Дворник на кладбище, газорезка и украденные баллоны

Но смех смехом, а жить на денежное довольствие офицера было трудно. Тут ещё ребёнок родился — как побочное действие красивой формы и избытка здоровья. С квартирой тоже всё было кристально ясно: не дождаться.

Устроился дворником на кладбище. Мама, проходя с сыном мимо, сказала ему: «Вот видишь, не будешь уроки делать — будешь как дядя снег сгребать на морозе». От этой работы осталась нестыковка в моих документах: срок службы — 5 лет, а в выписке по трудовому стажу — 3 года. Госуслуги до сих пор не могут понять, как это можно работать дворником на военной службе.

Потом с приятелем устроились на газорезку металлолома. Утром в 7 утра строились, а после 14 часов уезжали на объекты резать былую мощь советского машиностроения. При оформлении потребовали справки и документы об обучении на газорежущем оборудовании. Мы приехали в форме, уверили, что все справки есть, но они — кто бы мог подумать — секретные! Лица у нас честные, нам поверили.

Первый раз приехали на место резки — стоят двое. Один, видимо, устал, стоит качается, но режет. Второй устал побольше — режет металл лёжа. Нас увидели: «О, наша смена пришла!», допили оставшееся и собрались уходить. Тут я одного поймал: «Стой, а пост передать?» — я ж военный! «Что, — говорит, — не умеешь?» Ага, сознались мы. Ну показали, как это делается. И ночью спёрли два баллона. За науку. Первые две недели мы работали бесплатно — за утраченные флотским способом баллоны. Зато потом резали как потерпевшие: вскрыть автогеном сейф для нас не было проблемой. Увы, сейфов не было.

Резали металл до двух часов ночи, потом относили на руках баллоны и оборудование на склад. А в семь утра обратно строились. Зимой пропан замерзал — грели баллоны на костре. Пустой баллон с кислородом — 67 кг, полный — 76; с пропаном — 22 и 42 кг соответственно. В выходные руками загружали порезанные куски в грузовик — по 5 тонн. Я ехал и по чужому паспорту сдавал металл скупщикам. Потом на эти деньги покупал кислород ночью (ночью за нал сторожу он значительно дешевле — особенности российской экономики) и отдавал часть хозяину.

Стало ясно: пора уходить со службы.

Экономист за иностранные деньги и преподавательница в слезах

Я пробился на переобучение и стал экономистом по программе перевода офицеров на мирные рельсы (за иностранные деньги, между прочим) — прямо во время службы. Там я был с такими же офицерами. До сих пор помню, как преподаватели пытались нас «вовлечь в процесс» образными сравнениями и уместными шутками, а мы сидим молча с каменными мордами лиц. Преподавательницу по маркетингу это доводило до слёз. Но зато там был краткий курс юриспруденции — и меня она подхватила.

Уволили меня в разгар кризиса 98-го, за две недели до окончания контракта, но зато по сокращению штатов. Поскольку вся экономика рухнула, ушёл в науку — точнее, в режимно-секретную службу при ней. Надо было правильно передавать военным секретные разработки учёных на стащенных из-за рубежа суперкомпьютерах (санкции были и тогда, с той же эффективностью, что и сейчас). Был там начальник первого отдела — человек, который в молодости работал ещё с Лаврентием Павловичем! Мне казался он беспредельно старым — 70 лет. Он ничего не понимал в компьютерах, но обмануть его было невозможно. Он меня учил азам аналитической работы.

Юрфак: три бутылки водки и женщина с мартини

Ну и чтобы два раза не вставать, пошёл на юрфак. Думал: окончить полностью вряд ли получится, но хоть попробую. Как говорили на военной службе: «Двадцать раз попробуй — на сто первый раз получится».

Институт с юрфаком долго отпирался, хотел деньги от меня или от бюджета, но я капитан-лейтенант, а там люди культурные — шансов отказать у них не было. Экспертом по закону о статусе военных у них считался начальник отдела кадров, который раньше был начальником военной кафедры. Ну мы с ним быстро договорились: я потыкал пальцем в Закон, где русским по белому написано, что уволенный по оргштатным мероприятиям имеет право на получение высшего образования, а про второе или третье — не написано. Он меня пристыдил: «Вот возьмём мы тебя, а какой-то талантливый абитуриент не поступит на это место», — и попугал вступительными экзаменами. Я же знал все четыре стадии любого процесса у военных: запугивание, запутывание, наказание невиновных и награждение непричастных. Перешёл сразу к четвёртой части — достал три бутылки водки из портфеля.

И как-то поступил сразу на второй курс. Всё строго: зачётка, лекции, сессия, экзамены и шесть с половиной лет учиться на заочной форме.

Большинство в группе — «первоходы», на каждом экзамене стресс, забывают даже то, что выучили. А какой стресс от экзамена у человека, который на службе видел такое, что в УК и не снилось?

После второго курса пошёл разговаривать с руководством о переводе на четвёртый, минуя третий. Декан сказал: «А что ж сразу не на пятый?» Я говорю: «Вы же не хотели меня брать, вот я и решил не напрягать: раньше сяду — моложе выйду». Отказал решительно, короче. Нашёл там опытную женщину, которая решает проблемы, заманил её в укромный архив, поставил на полку две бутылки мартини и шоколадку. «Иди уж отсюда, Кондратьев», — устало вздохнула она, взяв бутылки. И со следующего сентября я пошёл на четвёртый курс.

К моменту сдачи диплома было 23 хвоста. С некоторыми разобрался быстро, с некоторыми пришлось повозиться. Лотерея была с преподавателями, которые раньше были начальниками колоний и попали вот в преподаватели. Сложно сказать, что у них осталось от юриспруденции со времён учёбы в училищах внутренних войск, но их вопросы иногда ставили в тупик. Вопросы имели слабое отношение к юриспруденции, а больше — из их богатого опыта в местах лишения свободы и общения с заключёнными. Угадать правильный ответ было нелегко, но я опирался больше на жизненный опыт, чем на кодексы. Что заключённые, что матросы — разница небольшая.

Так в дипломе и написано: поступил в 2001-м, завершил в 2005-м. Нормативный срок обучения по очной форме — 5 лет.

Вместо эпилога: проекция тессеракта на плоскость УПК

Так что я не «далеко ушёл» от специальности. Я просто перешёл из евклидовой плоскости в четырёхмерное пространство, а потом сделал проекцию тессеракта на плоскость УПК.

В профиле у меня всё честно написано: радиоинженер, капитан-лейтенант, экономист, юрист, гостайна и информационная безопасность. Никакой магии — сплошная многомерная трансформация с сохранением топологии. Даже когда сроки давности текут в обе стороны одновременно.

P.S. Литературного агента пока не нашёл. Все отказываются — говорят, рукопись находится в суперпозиции: одновременно и гениальная, и бред сумасшедшего. Открывать коробку боятся. Если у кого есть знакомый рисковый литератор — дайте контакт.