Уважаемый Сергей Валерьевич поднял интереснейший вопрос в своей публикации «Байки тюремных «юристов». Достоверна ли информация, распространяемая в местах лишения свободы — СИЗО, ИК?» — «ложные ожидания — это благо, потому что они помогают пережить определённый непростой этап жизни, или зло»?
В обсуждениях мнения коллег, насколько я понял, разделились. Позволю себе немного углубиться в эту тему.
Уважаемый Сергей Валерьевич очень точно описал «питательную среду» для тюремных баек: надежда, информационный голод, скука, некомфортная обстановка.
Я бы добавил к этому ещё один важный механизм, который объясняет, почему даже в целом адекватные люди начинают верить в откровенные небылицы.
Для начала отмечу: слухи и байки — это лишь верхушка айсберга. В их основе лежит то особое психическое состояние, в котором находится человек в изоляции. Этому вопросу я посвятил отдельную публикацию — «Почему в изоляции легко ошибиться в оценке своих слов». Там я подробно разбираю, как сенсорная депривация, информационный голод и резкое сужение круга общения запускают регрессию, псевдодеменцию и иллюзию «правильных слов», когда подзащитный искренне верит в свою, с позволения сказать, гениальную версию, которая в суде звучит обвинительно.
Но если в той статье я говорил о том, как подзащитный ошибается в оценке собственных слов, то сейчас хочу остановиться на том, как он ошибается в оценке чужих — тех самых тюремных слухов. Механизм здесь родственный, но со своими нюансами.
Речь идёт об иллюзии благоприятного исхода — когнитивном искажении, которое в условиях СИЗО многократно усиливается.
Вот как это работает
Человек оказывается в изоляции. Стресс зашкаливает, будущее туманно, контроля над ситуацией почти нет. В этой точке мозг включает защитный механизм: он начинает активно искать любую информацию, которая даёт надежду. И одновременно — отсеивать или обесценивать всё, что эту надежду разрушает.
Теперь посмотрим, что происходит с тюремными слухами.
Первый этап — рождение слуха
Кто-то в камере (от скуки, желания поднять авторитет или просто чтобы развлечься) рассказывает историю. Например: «Слышал, приняли закон — теперь один день в СИЗО за два в колонии считают». У этой истории нет подтверждения. Никто не видел документ. Но она — позитивная. Она даёт надежду.
Второй этап — фильтрация
Подзащитный слышит эту историю. Его мозг автоматически задаёт себе вопрос: «Это улучшает моё положение или ухудшает?» Если улучшает — история принимается без критики. Если бы кто-то сказал «вышел закон, который ужесточает наказание» — эту новость тут же объявили бы провокацией или бредом. Но хорошую новость проверять не хочется. Её хочется принять.
Третий этап — интерпретация в выгодном свете
Слух начинает жить своей жизнью. Каждый следующий слушатель добавляет что-то от себя, но только в сторону улучшения. «День за два» превращается в «день за три». «Кого-то амнистировали» превращается в «амнистия для всех по такой-то статье». Никто не пересказывает слух в сторону ухудшения — такие версии просто отмирают. В результате по камере циркулирует только «позитивный» контент, который с каждым пересказом становится всё более сказочным.
Четвёртый этап — закрепление
Подзащитный приходит к адвокату и выдаёт новость как факт. На вопрос «Вы видели документ?» следует стандартный ответ: «Сам не видел, но человек, который сидел с тем, кто ехал на суд с тем, чей знакомый видел…» — и это не смущает. Почему? Потому что желание верить сильнее потребности проверять.
Уважаемый Сергей Валерьевич в своей статье написал про надежду и отсутствие достоверной информации. Это и есть те самые ворота, через которые слухи заходят в голову подзащитного. Но дальше начинает работать интерпретация в свою пользу — психика сама достраивает картину так, чтобы было легче.
Я давно заметил: если в камере одновременно появляются два слуха — один благоприятный, другой нейтральный или негативный, — благоприятный распространяется со скоростью лесного пожара, а негативный просто игнорируется. Его даже не обсуждают. Это не глупость. Это защита.
И вот тут кроется главная проблема, которую уважаемый Сергей Валерьевич поднял в конце статьи: ложные ожидания — благо или зло?
С одной стороны, человеку реально легче жить с надеждой, даже ложной. Это как обезболивающее.
С другой стороны, когда слух не подтверждается (а в 99% случаев так и происходит), наступает «откат». Причём удар приходится не на того, кто слух запустил, а на адвоката. Подзащитный думает: «Мне в камере сказали, что амнистия будет, а мой адвокат ничего про это не знает. Значит, он плохой». Доверие подрывается, реальная работа по делу тормозится, а человек продолжает ждать «чуда», которое не случится.
Поэтому я для себя решил так: ложные ожидания — это зло. Не потому, что надежда плоха сама по себе. А потому, что цена за неё — утраченное время, разрушенное доверие к защите и более тяжёлое приземление в реальность.
И сейчас почти на каждом свидании я трачу первые 10–15 минут не на юридические вопросы, а на «отсев слухов»:
— Что нового слышали?
— Кто рассказывал?
— Он сам видел документ?
— Вы готовы поставить на кон своё дело, если это окажется ложью?
Последний вопрос обычно отрезвляет лучше любых доводов.
Спасибо, уважаемый Сергей Валерьевич, за статью. Тема больная, но очень важная. Такие публикации надо показывать не только адвокатам, но и самим подзащитным — возможно, тогда они начнут чуть критичнее относиться к тому, что слышат в камере.
человеку реально легче жить с надеждой, даже ложной. Это как обезболивающееУважаемый Владимир Владимирович, хорошие новости продаются хорошо, а гонца, принесшего плохую весть, убивают. Даже на Праворубе напишешь что-нибудь позитивненькое — залайкают, напишешь негативное — нахмурятся.
Обезболивающее — штука полезная лишь в крайних случаях, потому что боль — сигнал опасности. Устранил сигнал опасности — попал в опасную ситуацию (после стоматолога кушать сразу не надо — можешь щеку свою съесть).
Уважаемый Олег Витальевич, Вы совершенно правы: хорошие новости продаются хорошо, а гонца с плохой вестью действительно «убивают». И аналогия с обезболивающим — очень точная.
Давайте честно признаем: условия содержания в следственных изоляторах, если называть вещи своими именами, — «пыточные». Ограничение пространства, сенсорная депривация, отсутствие информации, круглосуточное освещение, духота, холод, шум, невозможность уединиться, постоянное чувство унижения и беспомощности — это не «режим содержания», это системное воздействие на психику.
И со стороны следствия это абсолютно выгодная ситуация. Когда человек висит на «дыбе» — пусть не железной, — его гораздо легче сломать. Гораздо легче заставить подписать то, что нужно. Гораздо легче получить признание. Не надо раскалённых клещей — это дышать гарью и дымом от горящей плоти практика вредная для самого следователя, да и печи сейчас — штука огнеопасная, и где дрова искать в Следственном комитете. Но достаточно просто оставить человека в неведении, тревоге, одиночестве и безысходности на несколько недель или месяцев. А потом прийти с «добрым» следователем, который предложит «сознаться и покаяться» — и вот уже уголовное дело идёт как надо.
Мы все это понимаем. И молчим, потому что «так сложилось».
Но есть один момент, который меня искренне озадачивает. Я не понимаю, что мешает разрешить под стражей нормальную передачу телевизоров, радиоприёмников, книг?
Формально — кое-что разрешено. Приказ Министерства юстиции РФ от 4 июля 2022 г. № 110 «Об утверждении Правил внутреннего распорядка следственных изоляторов…» в Приложении 1 устанавливает, что подозреваемым и обвиняемым разрешается иметь при себе технические устройства для чтения электронных книг без функции аудио-, видеозаписи и видеовоспроизведения и функции выхода в сеть «Интернет». Но с важной оговоркой: эти устройства должны состоять на балансе следственного изолятора и предоставляться во временное пользование администрацией в качестве дополнительной платной услуги. Не более одного устройства на человека (исключая содержащихся в карцере). Либо устройство может быть предоставлено лицом или органом, в производстве которого находится уголовное дело, либо судом. И кто-то встречал предоставление таких устройств органом или судом? В Приложении нет оговорок — только для целей изучения материалов своего дела.
То есть, коллега, вдумайтесь: чтобы почитать электронную книгу, человек должен либо заплатить СИЗО за дополнительную услугу (хотя в Крестах такого нет, а в Горелово раньше в каждой камере были мобильники и не на балансе УФСИН), либо упрашивать следователя или судью купить ему читалку? Обычную бумажную книгу, радиоприёмник или телевизор передать в передаче — ни эта норма, ни какая-либо иная прямо это не запрещают. Но на практике администрация СИЗО пользуется отсутствием прямого разрешения и просто не пропускает эти предметы под разными предлогами: «режимные ограничения», «не соответствует перечню», «не та модель», «требуется согласование», которое никто не даёт. СИЗО берет «в дар» только новые телевизоры, а кто то часто встречал новые телевизоры без порта USB? Почему даже обычный радиоприёмник (не трансивер, не рация, а именно приёмник — который только принимать может, никак не передавать) передать в камеру — целая проблема? Передают месяцами, и это не фигура речи! Почему книги — обычные бумажные книги — нельзя передавать в передаче? Почему их можно только получать через библиотеку (где ассортимент, мягко говоря, ограничен)? Почему я, как адвокат, не могу принести подзащитному учебник по уголовному праву, чтобы он понимал свои перспективы, свежий УПК или просто хороший роман, чтобы он мог отвлечься? Хотя я лично нахожу способ передавать своим подзащитным и УК, и УПК, и «Комментарии...» и много что, но не будем об этом.
Я понимаю, почему нельзя передавать игровые консоли, электронные читалки с возможностью выхода в интернет, телефоны. Но книги? Радиоприёмники, которые ловят только FM? Это же не угроза безопасности СИЗО. Это не способ договориться с соучастниками. Это просто возможность сохранить остатки человеческого достоинства и психического здоровья.
Уважаемый Сергей Валерьевич писал в своей статье про скуку и информационный голод как факторы, питающие тюремные слухи. Так вот: телевизор, радио, книги — это самые простые и дешёвые способы этот голод утолить. Если бы подзащитный мог спокойно смотреть новости по телевизору (не криминальную хронику, а обычные новости), он бы гораздо быстрее понял, что никакой «амнистии завтра» нет. Если бы он мог слушать радио, он бы меньше зацикливался на своих тревожных мыслях. Если бы ему можно было передать книгу — он бы не сидел и не пережёвывал сутками одну и ту же байку про «день за три».
Но почему-то система делает всё, чтобы этот информационный голод сохранялся.Потому что голодный — он послушный. Потому что изолированный — он управляемый. Потому что напуганный — он признательный.
И в этой ситуации ложные ожидания — это действительно обезболивающее. Да, оно искажает реальность. Да, оно может привести к разочарованию. Но когда человек находится в пыточной камере XXI века (заретушированной под «следственный изолятор»), иногда единственное, что не даёт ему сойти с ума — это надежда. Пусть ложная. Пусть нелогичная. Но она позволяет дожить до до следующего дня, следующего заседания суда, до следующего свидания с адвокатом. Ну вот что за слово «свидание» в понятиях УФСИН, кстати?
Я не призываю поощрять эту иллюзию. Я призываю понимать её природу. И не снимать человека с «обезбола», пока мы не можем гарантировать, что «лечение» (то есть нормальные условия содержания, доступ к информации, уважение к человеческому достоинству) реально доступно.
А пока администрация СИЗО создаёт препятствия для передачи книг, телевизоров и радиоприёмников — честно говоря, я буду на стороне того, кто придумал себе «амнистию завтра». Потому что это не глупость. Это выживание.
Я за честное правосудие. Нельзя человека пытать. Даже если он убийца и извращенец. Но, кстати, я за смертную казнь. Только чтобы следствие и суд шли по честному, а не в угоду общественному мнению. Поэтому я и занимаюсь делами, которые у обычного человека вызывают ужас и отвращение.
Возможно, встреть я этого человека на улице в момент совершения преступления, я бы и сам ему оторвал голову. Но я их встречаю уже как адвокат.